Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

Копыта козьи, но с чеканкой – чернь по серебру, заместо глаз – два камня зеленых, смарагды. Штаны из красного сукна, с дырью для хвоста. Кафтан из коричневой мездры, изукрашен нифтью. На рогах – золотые кольца с адамантами и красным лалом, как на пальцах у Кланьки Нечаевой. За поясом пистоль и погремушка…

– А погремушка для чо?

– Тише! Не мешай!

– Погремушкой он поболтает, и к нему чертенята бегут для услуг. Кто воды и вина принесет. Кто баранью лопатку и шаньги с молоком… Да. На чем я остановился?

– Черт сел рядом с тобой.

– Да, сел черт рядом со мной. Мол, какая нужда? Пошто звал меня, Ермолай Владимирович? Мол, сколько тебе ефимков надобно принести? Золотых, говорю, не треба. А вот руду не могем перетаскать мы к реке. Помоги, коль ты мне сотоварищ и доброхотчик. Засмеялся черт: «Я, – говорит, – черную работу сам не люблю, не жалую. Но помогу, – говорит, – ежли твои други дадут тебе по два золотых. Украдут, – говорит, – ефимки у родителей… Украдут и отдадут тебе, Ермоха!» Согласен, говорю, я! Други у меня честные! Украдут они золотые и принесут мне! Подсказывай, как руду перетаскать, мизинцем не шевельнув! «Очень просто, – говорит черт. – Даже проще простого! Подойди к атаману Герасиму Добряку. Обмани его. Скажи, будто Хорунжий повелел носить казакам руду. Герасим, говорят, у вас от рождения глуп! А казаки от рожденья – здоровяки. Они могут всю гору Магнит перетащить играючи».

– Хо-хо-хо! – залился смехом Прокоп.

– Не мешай! Не ржи, как жеребец! Рассказывай дале, Ермош.

– Да. Я, значится, не сразу согласился с чертом. Ты с ума, говорю, спятил, черт? Ты пошто меня, нечистый, толкаешь на обман? Как тебе не стыдно? Где у тя совесть? Знаешь ли ты, проклятый дьявол, что я, Ермошка, за всю свою продолжительную жизнь обманул людей мало, всего тридцать-сорок разов! И украл у них, мабуть, разов семьдесят. Не боле! Да, я самый наичестнейший человеце посреди наших воров и разбойников на Яике! Черт задумался. Мол, тебе, Ермолай, прямая дорога в рай! А мне в рай не очень охота. Там на дыбу вздергивают, чтобы в грехах покаялись людишки. А ежли меня пытать огнем начнут, то окажется – плохо! Окажется, что энто я не за всю жизнь, а за одну неделю ворую семьдесят раз, вру – сорок!

– Хо-хо-хо! – загоготали все.

– Покажи камушек, – протянул руку Бориска.

– Посмотри!

– Белый – нечет, черненький – чет… иди ко мне, черт! – зашептал Бориска, потирая камушек.

– Ты тронулся, Борисей? Черт явится днем! А днем он враг! Днем он меня не слухает! – отобрал камушек Ермошка.

– Хорошо-то как! Пойдем, Демидка, на Сосновую гору за брусникой.

– Пойдем, Прокоп.

Миколка Москвин и Тараска Мучага побежали рыбалить. Гунайка Сударев и Вошка Белоносов с Егоркой Зойкиным в сторону отошли.

– Выходит, зазря нас бил Ермошка. Руду-то казаки натаскают. Вишь, по третьему камню уже волокут. Надобно проучить Ермошку. Они вон… втроем остались. Мало их! Переметывайся к нам, Обжора!

Ермошка уловил краем уха слова заговорщика…

– Хлипкий и вонючий ты, Гунайка! – сплюнул и сбил он плевком комара с травинки.

– Пойдем на черный камень, – вздохнул Бориска.

– Я донесу Хорунжему ваш обман! – угрозил им вслед Вошка Белоносов.

А Ермошка радовался. Казаки навалили на берегу реки несколько куч рудных камней. И за месяц не могли бы мальчишки принести столько коричневых глыб на причал. Разве можно уравняться любой ватаге с полком? Быстро они выполнили тяжкую работу. Но помогли им кони. Два казака подавали верховому на колени камень. И поехала руда! Добряку и сказать было нечего. Беспрерывной цепью шли кони с рудными глыбами. Едва их успевали принимать у берега. Верховые сами не бросали камни, боялись бока у лошадей ободрать. Навозили казаки руды, умылись, поели каши и снова вскинулись на коней. Герасим Добряк чуял, что скоро появится старшина. Решил он еще раз попытать счастья в наскоке на башкирцев. Повел атаман полк в сторону Якты-куля в горы.

Бориска и Ермошка поднимались на Магнит-гору. Вся она была усыпана рудными уродцами-валунами. И сто лет не соберешь их, копать не потребно землю. Меж валунов рос вишняк. Ягода темная, переспелая, морщинистая, но сладкая. Заяц из-под ног выскочил. Рыжая лиса мелькнула раза три. На боковой горушке в березняке играл волчий выводок. Слева затрещали кусты малинника.

– Медведь! – схватил за локоть Ермошку Бориска.

– Тише! Не пужай его. Он ягодой лакомится.

– А вдруг на нас пойдет?

– На людей бросаются патластые шатуны, а энтот молодой, гладкий, жирный.

– Он глядит на нас!

– Пущай глядит. Не хватайся за пистоль. Медведь нырнул в кусты, токмо треск. Пуганый.

У сосновой горы стояла лосиха с лосенком. Все видно с Магнит-горы. Черный камень верхушкой был довольно широк: сорок на сорок локтей. Но площадка разделялась двухсаженным узким гребнем, будто забором. Каменная перегородка выветрилась, дырья в ней светились. Ермошка и Бориска легли на южную сторону, освещенную солнцем. Отсюда обычно и взлетали птицы. Они и сейчас кружились, но боялись подлетать близко.

Бока черной скалы оказались отвесными со всех сторон. Упадешь – разобьешься вдребезги. Но много расщелин, уступов, есть за что ухватиться. Бориска смотрел в степь. С этой площадки она казалась шелковисто-золотой, бесконечной, холмистой. Река извивалась голубой лентой, выглядела ручьем. Рядом гора Сосновая зеленела хвойно. И виделось на закате и севере синегорье. Красота околдовывала, кружила голову высота.

– Где-то на севере, здесь, каменная башня высится. Башни Тимура. Тигра дочку любимую разорвала тут у завоевателя. Он и возвел башню.

– Тамерланова башня? – спросил Бориска.

– Да! Тимурова.

– Неужели и здесь ходили тигры?

– И сейчас ходят, но редко. В засуху за стадами сайгаков до Магнит-горы доходят.

– А ежли бы на нас напал сейчас тигр?

– Тигра не лазяет по таким скалам, мы бы ее камнем сбили. А у нас и пистоли заряжены, – целился Ермошка в птицу.

Стрелять он и не помышлял. Какой же казак будет палить из пистоля или пищали по воронам? Федька Монах вон выстрелил по Куме и остался без ока.

– Ворона знахаркина! Кума! – воскликнул Бориска.

– Легка на помине, – хлопнул в ладоши Ермошка. Ворона подпорхнула, села на плечо другу…

– Здравствуй, Ермошка! – каркнула она.

– Здравствуй! Здравствуй! Что ты мне принесла? Письмо от Олеськи?

– Ермошка – дурак! – кивнула ворона Бориске.

– Я это и без тебя знаю, – ответил ей Бориска.

– Ну, ну! Ермошка рудой обеспечил на три года… весь Яик! Ермошка – молодец, а не дурак. Покажи-ка, Кума, что за писулька у тебя привязана на лапке… Так, так! Я ж бачил, что моя Олеська в любовности изнывает. Вот вишь, Бориска, как она пишет: «Ермошка, тебя жалеет верная до смерти – Дуня».

– Олеся, наверно?

– Должно бы – Олеся… а написано «Дуня». И рука Дунькина. Ничего не понимаю.

Ермошка и не мог бы ничего понять. Письмо с вороной отправил Меркульев Хорунжему. И было там написано: «Гусляр – царский дозорщик, куйте в колодки». Ворона вроде бы улетела к Магнит-горе. Меркульев обрадовался, золотой